Трое

Антон
В свои 54 года ему пришлось не раз и не два менять место жительства, так уж сложилась жизнь. Молодым лейтенантом выпускником Ташкентского военного училища он попал в Афган, где оставил ступню и часть своего и без того не особо крепкого здоровья. Затем были годы службы в райвоенкомате, пока не наступил 91 год и все национальные республики бывшего СССР начали старательно выживать из бывших национальных окраин двух держав, всех кто создал их эти страны. Более других постарались азиатские колонии Российской империи, и в итоге выдавили и всех его друзей, и всех его родственников на «историческую». Москва встретила Антона неприветливой съемной квартирой, где приходилось ютиться в одной комнате и кухне вчетвером, то есть всем семейством. Потом он потихоньку раскрутился на новом поприще, на журналистике, да и жена к их обоюдному удивлению, будучи, простой учительницей начальных классов, вдруг стала успешной и даже начала писать кандидатскую по педагогике.
Сейчас он летел с группой журналистов президентского пула «номер два» из Оренбурга в Ростов-на-Дону. Пул «номер раз» в количестве сорока человек, летел на куда более приличном «борту», а им журналистам из федеральных, но, в общем-то, не самых крутых изданий, достался Ан-24.

an24_900
Они шли по полю аэропорта пешочком, самолет стоял в двухстах метрах от загончика-накопителя, а потому местное портовское начальство видать решило пренебречь правилами посадки и заставило все, в том числе и пятнадцать человек журналюг тащиться, прям со своими чемоданами и кофрами по полю. Его личный баул и кофр были, вероятно, самыми маленькими из всей группы. Он вообще привык ездить налегке по-армейски, да и протез не особо любил тяжестей. Когда-то он купил себе легчайшую и соответственно предельно малую в габаритах видеокамеру высокой четкости, и теперь он лежала у него в небольшом кофре вместе с зеркалкой. Штатив он в этот раз не взял, считая, что он хоть и работает на сайт со службой видеоновостей, но журналист пишущий, а не снимающий. А камеру брал с собой в качестве диктофона, что ни говори, а видео куда лучше передавало ситуацию, при которой говорились те или иные слова, чем простой диктофон. А ему всегда было нужно передать не только текст сообщения, но и атмосферу, в которой они были сказаны. За что его и ценили на работе.
Самолет с трапа напомнил ему тот борт, на который ему приводилось на Шиндандском аэродроме грузить цинки с погибшими их полка. Конечно между 12-ой и 24 моделью различия коренные, но черт возьми, они все равно были похожи как одна модель, только движков два а не четыре. До дивизии их приходилось вести просто, так как они были в момент смерти в кровавых хэбешках, порой с развороченными животами. Уже в трупной дивизионного медсанбата их мыли, одевали в покойницкое и запаивали в оцинкованные металлические гробы. Цинки самому возить, слава богу, не пришлось, точнее о такой командировке в Союз чаще просили, чем приказывали и были «любители» попить на горьких встречах. Только не он. Нет, конечно, этот борт был сугубо гражданский, а не военно-транспортный, но все равно именно эти самолеты Антон недолюбливал и сейчас, заходя внутрь, зябко поежился, несмотря на жару.

Мохамад
Мохамад, был младшим из сыновей Ахмада-Насыра. У отца было двенадцать детей, восемь сыновей и четыре дочери. Он гордился своими детьми. За дочерей он получил очень хороший бакшиш, когда отдавал их замуж, и они родили своим мужьям уже десять детей, внуков Ахмада-Насыра. Сыновьями отец тоже гордился, как не гордится, настоящие мужчины выросли, правда, в живых остался только младший, но семеро старших все как один погибли как мужчины, в бою. Аллах пощадил отца, и его сыновья погибли в борьбе с неверными, а не от мины или болезней. Такое тоже могло случиться и часто случалось в их кишлаке, но отец был везунчик. У него от самого старшего, Тохира остались даже двое внуков, сейчас уже совсем взрослые ребята, почти ровесники Мохамада. Но они были внуки, а он Мохамад, хотя и последний, но сын. Ему теперь должны перейти все богатства семьи, и то, что копилось и зарабатывалось старшим и то, что отец копил на калым для средних. Богатства, правда, все равно было немного, но оно было и немного грело душу молодого человека. Но не гоже молодому человеку пребывать в безделии, когда есть нужда в его руках и его сердце, и вот он охранник Саидулло-хана, который уже более двадцати лет живет, здесь в России. Саидулло-хан человек авторитетный в вилаяте Герат. Он когда-то служил полковником. При шахе служил, потом при Дауде, при Тараки, при Амине, потом при русских. Его просили стать губернатором, но он как мужчина предпочел остаться военным и продолжал воевать против врагов власти. Вот только когда пришли американцы, они вспомнили хану, что он служил шурави, и поставили губернатором его первого врага – Исмаил-хана. Саидулло-хан прилетел тогда специально в Кабул, он думал, что американцы вспомнят, что у него самый большой авторитет среди старейшин, что его хон, кровь, уходит к Бабуру великому, но им было все равно. Он служил шурави, значит он враг. Тогда Саидулло-хан улетел в Москву и теперь живет там. Мохамад служил у Саидулло-хана уже полгода. Он плохо понимал по-русски, хотя язык был простым, просто он почти никогда не находился вне своих, вне дома или офиса где работал Саидулло-хан. Ему не нужен был русский. Он, конечно, понимал простые слова, мог показать паспорт милиционеру, попросить мясо на рынке, да еще поторговаться при этом. Он любил ходить на рынок, но с прошлого года торговать было разрешено только русским, и он выбрал одну красивую русскую девушку которая продавала неплохую баранину и ходил только к ней. Он приходил улыбался говорил ей – два кила, и слушал как она весело болтает, понимая при этом очень мало. Саидулло-хан иногда ездил по России, и вот эта поездка была второй у Мохамада. Он слушал, что ему говорил Саидулло-хан перед поездкой. Он говорил, что в этой стране не надо показывать, что ты правоверный мусульманин, не надо молится так, чтобы кто-то видел, а только тогда когда останешься один. Он научил его, что можно молиться только словами, не делая поклоны. Так он говорил можно молится даже в туалете, ведь никто не видит, что ты с Аллахом. Мохамад слушал то, что говорил ему хан.
Они приехали в аэропорт рано, и некоторое время Саидулло-хан сидел в кафе и пил чай. Мохамад тоже пил невкусный чай из ресторана и ждал, когда ему прикажут делать то и то. Нет, он не был слугой, но помочь старому человеку, хану это было правильно. К самолету они подошли, когда Мохамад уже осоловел от усталости и ожидания.

Борька Левитов смотрел на самолет, как на вход в рай. Он был готов ко всему, именно к этому он готовился долгие годы. Да, его бы не понял ни отец, ни равви с городской синагоги, но он знал, что делает нужное своему народу дело, и шел на него спокойно. Он был из небольшой узбекской махали в центре Намангана. Она странно расположилась рядом с забором парка, который в конце 19-го века построили русские колонизаторы. Да, почему бы и нет, мы что, не в совке же живем, горячился Борька, доказывая своим друзьям русским, еврейским и узбекским ребятам в 91 году, о том, что колонизаторский режим России был благом для народа Туркестана. То, что Россия колонизировала Туркестан для не было вопросом, вопрос был только в роли евреев в колонизаторской деятельности русских и в том, что делали его собственные борькины предки на столь далекой от Польши земле. Да, он слышал о том, что его пра-пра-прадед участвовал в польском восстании в конце 19 века, за что его сначала сослали в Сибирь, а оттуда за дурное поведение еще дальше в Туркестан. Наверное, царские охранники решили, что переезд с мороза, в жару туберкулезный юноша с горящими глазами не перенесет, но не вышло. Встреча с семейством Австрийских и дикобразий жир поставили его на ноги и став одним из лучших мастеровых в Намангане он в конце концов нарожал уйму детей и почил в глубокой старости. Принадлежность к Левитам давала детям семейства большие преимущества при поступлении в школу при синагоге и потому каждый второй ребенок мужского пола в семействе Левитовых, так или иначе, служил Богу. Борька о подобной карьере никогда не помышлял и его вполне устраивал семейных бизнес в пошивочной мастерской, где работали и были предельно уважаемы и его прадед, и его дед, и его отец. Ему нравилось шить, ему нравилось делать из ручных и некрасивых мужчин, что вечерами приходили не в мастерскую, а домой к отцу красавцев достойных собрания в таинственном и чудесном Колонном зале дома Союза, в далекой столице, в Москве. Затем он встретил рабе. Рабе был учителем математики в его школе, а еще он был Евреем. Да-да, именно так, с Большой буквы Е. Во-первых, он был главой рода, одного из двадцати ушедших во время разрушения Ерушалаима на Восток. Нет, Борьку, главенство в роду, даже в столь значительном в тот момент, в момент первого их знакомства, скорее всего, никак не заинтересовал бы, но Моисей Абрамович, которого все в школе за глаза называли Мойшей, а в глаза Михаилом Абрамовичем, на сие не обижался, так как их прозвище и было его именем. Он сразу увидел в Борисе «печать Божью», он пригласил его домой и когда Борька увидел, как, в бедном доме школьного учителя обращают к его математику, к его школьному «Мойше» почтенные люди города, среди которых его собственный отец был наибеднейшим, он призадумался. На этой встрече, где все евреи как один, и даже раввин с их синагоги обращались к Моисею Абрамовичу никак иначе как «рабе», он вдруг подумал, что за всем этим, и за самим Мойшей, что-то и впрямь большое стоит. Не могут взрослые мужики, прошедшие огни и воды, лагеря и войны, просто так прикалыватся, и обращаться к более молодому Моисей Абрамовичу с таким почтением, просто для шутки. Нет, шутками, как понял Борька, тут и не пахло. На той встрече, Моисей Абрамович подошел к Борьке и сказал вслух при всех, что он видит в этом молодом человеке большое будущее. Возможно, сказал он тогда, именно этот юноша сделает еврейскую диаспору Намангана очень известной в мире. Отец страшно тогда загордился Борькой, а сам он вдруг проникся к своим корням огромным интересом.
Прошли годы и вот Борис стоит перед возможно главным поступком в жизни, может быть тем самым, л котором говорил тогда рабе.

Антон
Фюзеляж самолета был изрядно потрепан жизнью. На поверхности крыльев были видно откровенные вмятины вероятно, от небрежных ремонтов. Стойка шасси показалась ему подозрительно неровной в одном месте, но он подумал, что вот это, ну то есть мятая стойка шасси, уж вряд ли. Есть же, в конце концов, государственная система приемки летальных аппаратов после ремонта. Он начал подниматься по хлипкому дюралюминиевому трапу. Нет, ей Богу ему тут ничего не нравилось. Мелькнула даже мысль не сойти ли с трапа пока не поздно. Потом он себя пристыдил, мол, дурак что ли, а потом подумал, что именно так люди и вляпываются во всякое дерьмо, не слушая свою интуицию. Он и со своей первой свадьбой вот так прокололся. Машина, «волжана» 24-ая, на которой было положено ехать жениху и невесте, как только они в нее загрузились вдвоем, тут же загорелась. Нет бы ему тогда выйти из машины и сказать, что мол, чур меня и свадьбы не будет, нет он пересел в другую машину а ту с дымящимся капотом они так и оставили у ее дома. Да, не было бы той свадьбы не жил бы он с сыном врозь. Впрочем, тогда бы и сына не было бы. А так он есть.
В салоне было дребезжаще-противно. У этих турбовинтовых вечная проблема – вибрация на холостых такая, что душу вынимает. Он прошел к своему месту и начал укладывать на шляпную полку свой небольшой кофр. Стюардесса стоявшая на входе метрах в четырех от него попыталась сказать ему, что, мол, на эту полку ничего нельзя класть, но он посмотрел на нее не понимающе, мол, чего-чего, и уселся на своей место. Место было у прохода, что лишний раз доказывало ему неудачность маршрута. Он любил сидеть у окна. Армейская привычка контролировать ситуацию. Даже тогда когда она от тебя не зависит. Мимо с гомоном прошла стайка его коллег, двоим, он уступил место, когда они усаживались ближе к окну. Толстый и с кучерявой бородкой корреспондент из Правда.ру сел рядом с комплексующей барышней–фотокором из Новостей дня. Они подозрительно посмотрели друг на друга, как будто им предстояло не сидеть рядом пару часов, а как минимум жизнь вместе прожить, и молча уселись. Корр из Правды демонстративно смотрел в окно всем видом показывая, что те, кто сидит рядом с ним его «конкретно не трогают». Антон ухмыльнулся. Эти двое развесили его. Мимо проходили другие пассажиры, и он внутренне напрягся, когда увидел двух этнических афганцев. Этих он мог вычислить из толпы в миллион человек. Неподражаемое умение держатся королем, где бы они не находились. Наличие афганцев на борту не предвещало ничего плохого, но если честно от них для Антона всегда можно было ждать подвоха. Ладно, всем надо летать, пусть и они летать по своим делам, ему с ними детей не крестить.

Мохамад
Он уже летал в самолетах, два раза. Ему не нравилось летать, но раз надо, значить надо. Правда, в таком маленьком самолете он еще не летал. Ему, честно говоря, было бы спокойней летать даже на вертолете. Его троюродный брат служил в авиации в Кабуле, и он пару раз, когда приезжал в гости к дяде Гафуру, летал с Низаятуло на еще советском вертолете. Из кабины вертолета было здорово видно все вокруг, а в самолете сидишь как привязанный ишак к своему креслу и ничего не видишь. Саидулло-хан молча сел на свое место ближе к окну, но не рядом с окном и начал творить молитву.

Антон
Вообще-то он боялся летать и каждый раз перед взлетом молился про себя, просил Бога, простить грехи его и услышать молитву его, о добром пути и здравии для себя и всех своих сродственников по духу и телу.

Борис
Молитва грела душу. Он просто чувствовал, как присутствие Божие наполняет его, и расценил это как хороший знак.

Изревевшись движками самолет резко взял вверх и все кто сидел на обтрепанных жизнью креслах оказались как будто лежащими на них. Антей вовсе не похожий на своего мифического собрата надрывался, ввинчиваясь в небо, тяжело набирая высоту и теряя сотни литров керосина. Антон беспрерывно молил Бога, чтобы эта тарантайка не развалилась прямо у него под задницей. Он из рассказов знакомых летчиков прекрасно знал, что многие из самолетов в нарушение всех мыслимых правил после налета необходимых часов и проведения всех положенных капитальных ремонтов не отправляют в грузовой парк, а продолжают стричь деньги с пассажиров. Но вот глиссада начала выравниваться и самолет, похоже, взял едва доступную ему высоту коридора. Понятное дело высота этого коридора была куда ниже, чем у огромных белоснежных лайнеров, пассажиров, эдак на триста, но летать и им этим винтокрылым тоже где-то надо, а потому они брели по воздушным каналам на высотах в пару километров ниже.
Наконец суета и переживания взлета успокоились и соседи Антона, похоже, решили поспать.
И корр и фотокоррша, сами незаметно для себя уже клевали носом. Похоже, что сон вот-вот померит их. Антон еще раз улыбнулся и вытащил свою электронику. Он как когда-то перед боем чистил оружие, то есть проверял и настраивал электронику на съемку и запись всех видов.

Мохамад
Во время взлета он сидел ровный как палка, он боялся, он страшно боялся, но показать кому-нибудь этот страх он боялся еще больше, а потому сидел в кресле ровный и неподвижно, как будто от его неловкого движения этот самолет мог развалиться. Когда самолет стал лететь прямее, он аккуратно сделал глубокий вдох, и еще раз радостно вознес хвалу Великому и Милосердному. Теперь он мог осмотреться по сторонам. Его работа заключалась именно в том, чтобы увидеть опасность для Саидулло-хана до того как она станет реальной. Этому его учили в Кабуле, затем в спецшколе армейского центра около аэродрома Баграм, да и здесь в Москве с ним не раз проводил инструктаж Акмаль-ходжа, человек из службы безопасности посольства. Президент почему-то нуждался в Саидулло-хане, не смотря на его близость к Москве, мало того, скрывая это от американцев, регулярно посылал письма через посольство для него. Акмаль-ходжа был человек святой, он, как и Саидулло-хан совершил хадж, мечту Мохамада. Он сказал, что правоверный человек как бы он не старался все равно грешит, и иногда наступает такой момент, что совершенного в прошлом хаджа уже не хватает и ему приходит второй раз ехать в Мекку. Сам он считал, что абсолютное большинство из тех, кто как бы совершил хадж, на самом деле его не совершали, потому, что кроме, обхода Каабы и похода на гору Арафат, в Мекку надо еще придти пешком, а не на всех этих самолетах, как это делают практически все паломники. Он сам ходил из Герата пешком в Мекку и жил в те дни как и положено настоящему правоверному в хадже исключительно на подаяния, чем страшно гордился. Его путешествие в Мекку продлилось три года, так как кроме года пешего хода, ему пришлось еще два года просидеть в иранской тюрьме, как афганскому шпиону. Власти Ирана не любили вот таких вот паломников и предпочитали брать специальный налог за пролет своего пространства в дни хаджа. Акмаль-ходжа иранцев не любил, но уважал. Он говорил, что даже благодарен им, потому как его хадж стал полноценным из-за той тюрьмы, так как он пострадал за веру.
Так вот если верить Акмаль-ходже, то скоро Саидулло-хан скоро соберется во второй хадж, а для него для Мохамада это шанс совершить хоть и не совсем настоящий, но свой собственный хадж.
Именно об этом думал Мохамад, когда вернулся назад на свое место. Он прошелся по салону, как будто в туалет, но при этом осмотрел всех, кто был в салоне самолета. Ему не понравился длинный сухой такой, который зашел вместе с группой журналистов, больно внимательные у него глаза. Но он видел, как журналисты говорили с ним, и было понятно, что он давно их знает, а значит опасности в нем нет. Еще один молодой совсем странно как-то посмотрел на него когда он проходил, но он его скорее смутил тем, что сидел он на таком месте, где бы он предпочел сидеть с Саидулло-ханом сам. Директриса с того места была идеальная. Он посмотрел мельком, насколько это было уместно в те доли секунд, пока этот отвел взгляд, на его одежду, но оружия не было. Он сел на место и прошептал полувслух аят из «Коровы», что должно было означать для Саидулло-хана, что все в порядке.

Борис
Считать время было не удобно, но нужно, ему нужно было начать до момента начала маневра приземления, а по его расчетам это должно было произойти через час и 48 минут после взлета. Минуты уходили медленно, как будто планета Земля вдруг решила затормозит свое вращение, или там в результате катастрофы вселенского масштаба время стало для реальности дефицитом. Он тайком посматривал на механические часы. Электроника ему давно уже стала врагом, и он не имел ни мобильного телефона, ни электронных или даже кварцевых часов. Рабе Дмитрий, который встретил его когда-то у ворот кибуца Шеером возле Беер-Шева, еще пять лет назад сказал Борьке, Богу понадобятся все твои силы и знания, а потому легкой жизни в стенах этого поселения не жди, и если тебя рекомендовал наш брат рабе Моисей это говорит только о том, что с тебя Борис спрос будет большим, чем с других наших учеников. С него в тот день сняли всю электронику, да и часть не нужных здесь вещей, кроме механических часов подаренных отцом. Ему сказали, часы это память и способ настроить свое внутреннее время, чтобы потом не быть зависимым от всяких устройств. Он во многом преуспел в том кибуце, который скорее можно было назвать не деревней, не поселком, а лагерем для диверсантов, но вот обходится без часов, так и не научился. На фоне прочих достоинств ему это прощали, хотя и не поощряли. Шеером не был подчинен государственной власти, мало того, отцы этого кибуца всегда вбивали в своих учеников крамольные мысли о несоответствии духовной власти земли отцов той роли, что на нее возлагалась. Они не были оголтелыми радикалами, но сидеть, сложа руки, тоже не желали. В момент, когда Борис приехал в Шеером, то есть при рабе Дмитрии, в кибуце царил дух готовности и стремления к совершенству. Разговоров о каких-либо конкретных делах никто даже и не вел, и вот после того, как к ним со всего мира приехали деятели их школы, рабе Дмитрия сняли с поста и назначили на него рабе Шульца. Новый начальник был не в пример прежнему строг с учениками, ни разу не позволил себе заговорить на русском, хотя тотальное большинство учеников было именно из Советского союза. Он сам был из прибалтийских евреев, но откуда именно никто не знал. Он увеличил время работы на огороде и в поле, при нем начались телесные наказания «нерадивых» учеников, хотя таковых наверное и не было вовсе. Современные компьютерные технологии, вооружения и прочие премудрости диверсионной деятельности все изучали с рвением. С большой неохотой изучали иврит и арабский. Разговорным языком все овладели еще до прихода в кибуц, но Шульц требовал от них знания и в совершенстве не только современного иврита, но и древеарамийского. Как он говорил, именно на этом языке говорили их предки и именно на нем следовало думать о вечном и благом. Арабский был скучен изначально им говорившем на русском с детства и получивших иврит как родной во взрослом состоянии.
Как-то раз рабе Шульц вызвал уже на тот момент не ученика, а инструктора с опытом боевых вылазок против палестинцев и предложил присесть рядом. За девять лет жизни в кибуце у Бориса не было ни одного случая, чтобы он сидел в присутствии, хотя простого учителя, а тут… Он сел.
– Понимаешь, Борис. – начал говорить рабе по-русски, – Мир меняется. За то время пока вы все готовились к войне против наших врагов, враг совершил ряд страшных ударов по нам и нашим друзьям в всем мире и сегодня идет речь о том, что наша борьба сегодня уже выходит за границы святой земли и будет идти на территории всей планеты. Вы все по воспитанию русские люди. Мы все русские. И хотя наша кровь и наша вера показывает нам путь нашей жизни, а Всемогущий ведет нас каждый наш день, страна, которая нам первой дала нам язык, научила общаться с друзьями во дворе, нам тоже не чужая.

Борис слушал и не верил своим ушам. Учитель, который всем своим видом говорил, о глубочайшем презрении к своей настоящей Родине, вдруг, в первые за года заговорил на русском, о России, и в тоне предельно уважительном. Тут, что-то не так подумал он.

– Ситуация Борис такова, что нашей с тобой Родине нужна помощь. Мы можем и должны помочь ей. Сейчас в Москве сидит правительство, которое боится страны ислама. Это позиция слабого. Они вместо того, чтобы бороться с заразой, пытаются задобрить этих безумцев. Они забывают опыт Советского союза, когда тот кормил Египет, в надежде получить форпост социализма на Ближнем Востоке, а Насер в итоге предал его и стал дружить с США. Они забыли и опыт Афганистана, когда банды оставались дружественными лишь до той поры, пока получали от советских войск о ружие и деньги. Они всегда просят оружие и деньги. Оружие чтобы чувствовать власть, и деньги, чтобы жить в сытости. И они как и все наемники, и все мусульмане всегда обманывают чужака. Ты же помнишь, что говорится в Коране об иноверцах?
– Да, я помню. Звучит, как «Иноверца можно обмануть, потому, что клятва перед ним не клятва, потому как нет Аллаха в душе его».
– Да. Сейчас Москве нужно спокойствие в Чечне и в столице, им сейчас не нужно теракты, а потому они готовы платит в Эр-Рияд, чтобы те не командовали боевикам – Ату! Есть, конечно, банды не связанные с Саудовской Аравией, но те банды, как правило, идут с Грузии, и Москва разрешила Президенту Чечни охотиться на них, как на волков. Хорошая охота, правильная, враг должен убивать врага, даже если они братья. Но ситуация меняется и началась большая игра, в которой принимают участие самые необычные люди. Мы воспользуемся врагами, чтобы убрать врагов. Нами подготовлена операция по вывозу одного малоизвестного лидера афганских таджиков, из Герата. При этом в ней принимают участие грузины, которые крайне не любят русских после войны 08.08.08. Они думают, что этот афганский генерал помогает русским вернуть свое влияние в Афгане и сделать провинцию Герат снова независимым, каким он был в 19 веке. Мы же зная его истинные цели вывезем его и получим информацию из первых уст.
– Почему же грузины будут помогать нам?
– Они думают, что помогают очень богатому фонду Католической церкви. У Рима есть свои виды в этой игре, и они про них знают, но не знают, что под видом агентов Рима, к ним приехали наши люди.
– Хорошая многоходовая операция.
– Да, и ты в ней ключевая фигура.
Борис не подал вида, что удивлен.
– Ты вывезешь этого афганского генерала в Грузию.
– Как?
– Захватишь самолет, где он будет лететь. Нам нужно показать миру, что это случайное событие. После захвата около самого Ростова-на-Дону ты скомандуешь экипажу, чтобы они вели самолет в аэропорт Поти, а там сдашься властям. Около полугода придется посидеть в тюрьме, пока не стихнут разговоры. Мы выберем тебе тюрьму получше. – Шульц улыбнулся.
Борис подумал, что улыбка рабе совершенно не красит.
– У тебя есть вопросы?
– Два. Первый, я один?
– Да.
– Второй. Мои полномочия.
– Действуй по обстановке, но если будет необходимость, стреляй без раздумий, тебя этому учили.
– Только если будут трупы, меня из тюрьмы будет сложнее вытащить.
– Да, ты все понимаешь.
Борис помолчал немного, а потом кивнул.
– Согласен.
Отцовские часы показывали 32 минуты до начала сброса высоты и выхода из коридора.

Антон
Что-то ему не спалось. Большая часть пассажиров этого грохочущего рейса, давно и благополучно спала, а у него словно что-то давило душу. Он знал что это такое. У него не раз и не два в жизни бывало так, что он видел будущее. Смутно и на уровне предощущений, но видел. Сейчас он чувствовал, что что-то произойдет, вот только никак не мог понять, что же это. Закрывая глаза, он видел самолет, испуганных людей, но вроде ничего не происходит, а страшно. Он понимал, что мог ошибаться, накрутить само себя, он спокойствия такая отговорка не приносила. Он смотрел на тех, кто не спит. С того места, где он сидел он видел не много, мужик впереди каждые три-пять минут посматривал на часы, чуть дальше еще один делал вид, что читает электронную книгу, а на деле не перелистнул ни страницы вот уже с полчаса. Позади него один, тот, что помоложе афганец тоже не спал. Он не видел его, но чувствовал хорошо, вплоть до того, куда он смотрит в данный момент. В начале полета он прошелся в передний туалет, сделал это, не смотря на протесты стюардессы, типа не понял, что она сказала. Все он понимает, способность афганцев к языкам просто поражала Антона. Они буквально за день могли начать бегло разговаривать на незнакомым им языке, вплоть до китайского. Говорили всегда коряво, но всегда понятно. Он фиксировал все по старой привычке быть готовым ко всему, даже это никому, даже ему самому не было нужно. Он начал играть в старую «разведунскую» игру. Они придумали ее за бесконечной игрой в покер, главной игрой всея Афгана. Вся 40-ая Армия и все так или иначе попавшие в те годы в «демократическую» «республику» Афганистан были заражены ею. Играли потому, что партия в эту совсем неглупую игру, близкую к преферансу и бриджу, длилась долго и помогала скрасить часы и дни ожиданий и дежурств. И вот его разведка, придумала такой вариант игры, при котором они типа все были докторы Ватсоны. Почему именно Ватсоны, а не Шерлоки Холмсы? А потому, что Шерлока, как они говорили, трогать не моги, авторитет, однако. А кто такой доктор Ватсон. Военный медик, участвовавший в компании в Афганистане, то есть типа коллега, почти однополчанин. А с другой стороны он как талантливый ученик Шерлока Холмса старательно воспитывал в себе аналитические и дедуктивные способности. Они сидели, и каждая карта, что ложилась на стол сопровождалась комментарием, типа: «А НШ-то к девочкам в медсанбат ездил». Все молча принимали фразу и ждали продолжения. Вторая карта ложилась на стол, и второй участник мог или продолжить мысль, или высказать свою новость, которую в последствии надо было так же, как и его сопернику аргументировать фактажом. Разведчики были народ ушлый и партию в покер, как правило, удавалось довести до конца без вылетов. За игрой обсуждались новости полка, роты, дивизии, знакомых дукандоров в Герате. Иногда цепь логических умозаключений растягивалась на несколько ходов, что добавляло интриги игре. Приходилось пребывать в двух играх и это было и выматывающее и страшно захватывающе. На игру приходили друзья–офицеры из соседних пехотных рот, да и со спецрот и взводов. Играть с разведунами пытались, но как, правило, быстро вылетали. Пытались организовать подобную игру в других ротах, но только, пожалуй, в третьей пехотной и в третьей танковой получилось немного, похоже, да и то скоро стали играть «в простой покер».
Он смотрел на того, что сидел впереди. Этот с часами был калач тертый. Движения экономные, взгляд, а его всегда можно проследить со спины, быстрый, пальцы иногда совершали замысловатое движение, которое Антон определил как каты. Есть такие вот замысловатые движения кистями и пальцами, которые поднимали энергетику. Мужику около 38-42, родился в Средней Азии, только там так кивают головой, говоря спасибо. Ташкентский или из ташкентской области. Почему? – задал вопрос сам себе Антон и сам же ответил. Во-первых, там русских более всего было, то есть просто увеличивается шанс. Натянуто. Да, пожалуй. С другой стороны и кивок головой тоже натянуто. Но пока документы не проверишь и не узнаешь. Дальше. Хороший спортсмен, рубашка хотя и не в обтяг, но на ручке кресла видно такой бицепс, который простой клерк или работяга не может накачать, не тот образ жизни. Хорошо знает восточные единоборства, скорее всего китайских школ. Движение, когда поймал журнальчик выдало. Судя по тому, как мельком взглянул на это бортовое чтиво много читал и знает цену слову печатному. Давненько не был в России, когда поднимался на борт с удивлением рассматривал самолет. А так как на человека мало летавшего не похож, то скорее всего летал на чем-то по приличнее. С другой стороны в России все, кто много летает по внутренним рейсам такому борту не удивятся. Скорее примут за норму. Однако, косит за россиянина, иначе бы не стал одеваться как все. Совершенно серая одежда, то есть ни одной яркой детали, чтобы выделила его из толпы. Да, и сам, если бы не мелкие кудряшки на голове был бы одним из толпы. Вывод – Агент Моссада.
Антон развеселился своим выводам. С другой стороны выводы были полны логики. Получалось, этот один из тех, кто в начале девяностых уезжал по линии Сохнута в Израилевку. А там его перевербовали и вот теперь заслали. Засланец, етить его.

Борис
Он увидел этих двоих еще когда они выходили из частника в этом небольшом, но довольно уютном аэропорту, сидя в одном из трех кафе или в ресторане можно был спокойно контролировать все дороги. Большое кольцо, по которому разрешалось двигаться исключительно только городскому пассажирскому транспорту нещадно эксплуатировалось таксистами всех форм собственности. Они останавливались на остановке автобуса, стояли впереди и позади нее, ничуть не обращая внимания на запрещающие знаки и строгого дяденьку-гаишника, который их регулярно стриг. Генерал приехал не один, что было ожидаемо, Борису показали в свое время кого из близких по клану людей он мог привлечь для собственной безопасности. Пацан, что был с ним ни какого из показанных не был похож, но в нем чувствовалась кровь именно клана Саида аль Хероти, то есть гератского. Тот же, что и Саидулло-хана прищур черных глаз, узкое лицо с выступающими скулами. Они все чем-то напоминали ему волков. Взгляд хана был скорее взглядом безвольного человека, чем того, за чьими плечами стояла такая власть, что он мог спокойно образовать новое государство в вечно воюющем регионе. Он себе представлял, какой это будет взрыв. Ситуация в Афганистане в случае реализации сценария с независимым Гератом, стала бы совершенно непредсказуемой. Части Испании, что стоят там, в составе контингента антиталибовских войск, в случае переворота и объявления независимости тут же объявят о своем невмешательстве в дела суверенного города-государства, Исмаил-хан начнет партизанскую войну против Саидулло-хана, так как договорится, они не смогут однозначно, а обид взаимных немало. Кабул тут же начнет пересылать часть вооружений и денег, что получает от штатов и союзников Исмаил-хана для войны против конкурента. Штаты объявят о вмешательстве России во внутренние дела Афганистана, хотя просто управляют этой страной. В свою очередь их первый чернокожий президент заявит о том, что конфликт в Афганистане перешел в новую фазу, что теперь территориальной целостности страны угрожает марионеточный про-русский Губернатор Герата, и так далее и тому подобное. Одним словом, дело нужно сделать, иначе крови прольется куда больше в итоге, чем сейчас льется или может пролиться. Да, конечно, я всего не знаю, и отнюдь не из-за великой любви к Родине-России Шульц отправил его на это задание, но если итог будет таким, как его описал рабе, а тут он вряд ли врал, то польза России будет несомненная.
Итак, двое. У молодого пистолет чуть ли не торчит вбок из бока. Таким образом, носят только в Палестине или в Ираке, то есть там, где подчеркнуть наличии оружия у молодого мужчины значит лишь подъем его статуса. И куда, интересно, он его планирует прятать во время осмотра? В задницу? Больно будет. Борька хмыкнул про себя своей же шутке.

 

продолжение следует

Print Friendly